?

Log in

No account? Create an account

ВОЦЕНЗУК

Журнал хозяина зелёной собаки


Previous Entry Поделиться Next Entry
О Жене Блажеевском
igorrkuznetsov
Женя родился в октябре, умер в мае. Помню о нём я всегда, но сегодня - отчего-то особенно. Кажется мне, что мы с ним время от времени общаемся. И я пишу это отчасти для него - может и ты, Женя, это прочитаешь? Более красивого и порядочного человека в этой жизни я пока не встретил. Поэт - замечательный, человек - особенный: боксёр, футболист, идеалист, не терпящий хамства и прочих порочащих пристойного человека привычек.

Вот - хорошее, похожее фото:

84.79 КБ

Вот - его автошарж, которым он подписывал друзьям свои публикации:

47.62 КБ

А вот и то, что как-то написалось о нём. Предполагалось как предисловие к невышедшей книге, потом в ЛГ было. С любовью. Женя, привет!

Ушедший от погони
(напечатано в «Литературной газете» в 1999, № 42)

Два года назад, весной умер замечательный русский поэт Евгений Блажеевский. При жизни вышли его сборники «Тетрадь» (1984) и «Лицом к погоне» (1995). Книга «Черта», только что изданная «Московским рабочим», была составлена самим автором незадолго до смерти. Вышла она стараниями близких и друзей.

Само звучание имени - Женя Блажеевский - навевает черты его облика, того чуть шаржированного, пером, автопортрета, которым он нередко «подписывал» друзьям свои книги и публикации. Иногда рядом, на полях стихов, набрасывал он и мгновенный портрет того, кому дарил свежую подборку стихотворений. К «процессу дарения» относился с улыбкой, но, вместе с тем, очень серьезно: «Старик, почитай». Не просьба, не требование, - совет.
Для близких и друзей он был, конечно, Женей, человеком исключительной открытости и доброты, трогательно нежным, надежным и кристально порядочным. В стихах и внешней жизни он был Евгением, - порой очень жестким и всегда бескомпромиссным, на дух не переносящим пошлости и хамства, как бытового, так и литературного. И всегда и во всем был он по-настоящему, как-то даже на зависть свободным. Иногда даже от себя самого:


Еще мы понимаем, что трава
В саду свежа всего лишь четверть года,
Что, может быть, единственно права
Похмельная, но мудрая свобода.

Свобода жить без мелочных забот,
Свобода жить душою и глазами,
Свобода жить без пятниц и суббот,
Свобода жить как пожелаем сами.

Мы в пене сада на траве лежим,
Портвейн - в бутылке, как письмо - в бутылке.
Читай и пей! И пусть чужой режим
Не дышит в наши чистые затылки.

Эти строки, написанные еще в семьдесят шестом, он мог бы повторить и в девяностые, - для Жени, казалось, ничего принципиально не изменилось. И как же он был прав!
Однако было бы слишком наивно воспринимать его живущим вне времени и обстоятельств. В его стихах достаточно деталей и образов самого возвышенного и самого приземленного свойства: горестных ветров, коммуналок, ночных троллейбусов, безлюдных полустанков, городской тишины, вагонных тамбуров, домотканного снега, оснащенных гранитом кладбищ и дыма из трубы крематория. И отнюдь не только ради продолжения «поэтической традиции» он говорит:

Свободы нет,
Но есть еще любовь
Хотя бы к этим сумеркам московским,
Хотя бы к этой милой русской речи,
Хотя бы к этой Родине несчастной
Да,
Есть любовь -
Последняя любовь.

И во всем этом нет ни малейшего противоречия. То есть, с наличием свободы и отсутствием оной. Ибо любовь, по сути, и есть высшая форма свободы. Мне кажется, Женя с этим бы согласился.
В последние годы он печатался почти исключительно в «Континенте». Думаю, что этому есть очень простое и немного грустное объяснение. Именно здесь ждали его новые стихи. И он не искал добра от добра, просто писал и отдавал. И еще есть одна причина, может быть, выдуманная мной. Но тем не менее.
Редакция «Континента» располагалась в здании издательства «Московский рабочий» на Чистых прудах, буквально в пяти-семи минутах неспешной ходьбы до нашей «Литературной газеты». И всякий раз, получив свой скромный гонорар, Женя в компании с Игорем Меламедом (тоже регулярно - по-моему, с Жениной легкой руки - печатавшегося в «Континенте») или с Иваном Ждановым (иногда они являлись все вместе) приходил к нам, раздаривал по свежему номеру и устраивал очередной праздник. Если мы в тот момент были слишком заняты газетой, то у Жени всегда хватало такта сказать: «Ничего, ничего. Мы пока внизу, в буфете посидим». Зато потом, избавившись от дел, мы продолжали праздник у нас, в тесном кабинете. Никакой мистики, но все же: подспудно возникало ощущение, что это все - в последний раз. А ведь так и случилось однажды.
Иногда Женя звонил мне на работу и просто спрашивал, как дела. Я понимал, что ему хочется поговорить, пообщаться. Чаще всего все кончалось тем, что я уговаривал его заехать. Он приезжал и входил в комнату с какой-то чуть виноватой улыбкой: вроде вот - опять от дел отвлекаю (теперь я жалею только о том, что это случалось не так уж часто). Он усаживался в тесноватое для него кресло, поправлял очки и снова улыбался, уже по-другому: немного заговорщицки. Потом мы шли с ним на Чистые пруды.
Женя во всем был человеком крупным. В прошлом неплохой спортсмен, он и в свои пятьдесят был крепким и умеющим постоять за себя и других. Однажды в позднем вагоне метро ему пришлось драться с несколькими молодыми идиотами, которым он сделал замечание по поводу их хамского поведения: всего-то шелуху от семечек на пол плевали. Я же вполне понимаю как это Женю могло взбесить и думаю, что он был страшен в своем праведном гневе.
Итак, мы шли на Чистые пруды. Пить пиво. Это у нас так называлось. Ибо всем прочим Женя предпочитал напитки кристальной чистоты. Причем, и здесь он оставался самим собой: если покупал бутылку, то самую большую, - просто она более соответствовала по ранжиру широте его натуры. Но дело, ясно, не в водке и пиве. Мы заходили в какие-то забегаловки, сидели на бульварных скамейках, куда-то брели, снова заходили. И говорили. О чем? Господи, да о чем может быть нормальный русский разговор? Конечно же, обо всем. И о России - тоже. Иногда - с грустью. Я уже почему-то позже прочитал его стихотворение на эту тему, написанное на переломе эпох:

Невесело в моей больной отчизне,
Невесело жнецу и соловью.
Я снова жду слепого хода жизни.
А потому тоскую или пью.
Невесело, куда бы ни пошел, -
Везде следы разора и разлада.
Голодным детям чопорный посол
В больницу шлет коробку шоколада.
Освободясь от лошадиных шор,
Толпа берет билеты до америк,
И Бога я молю, чтоб не ушел
Под нашими ногами русский берег…

Кстати, я помню буквально считанное число раз, когда он читал свои стихи. Разве что в поэтической компании, когда все вдруг заводились читать по кругу, вступал и Женя, напоследок, завершающим. После него редко кто решался.
Родился он в Азербайджане и жил там какое-то время, но мне почему-то казался совершеннейшим москвичом: Москвы, ее улиц, переулков, бульваров, дворов, ее чуть прогорклого воздуха, истории, тайн и вправду много в его стихах. Но есть в них и какая-то неизбывная тоска неустроенности, невстроенности в этот, казалось бы, такой родной и знакомый мир:

Из мусульманства,
Из дашбашных дел,
Из местной жизни,
Чуждой славянину,
Я непременно вырваться хотел.
И променял
Чужбину
На чужбину…
(«Монолог провинциала»)

И если уж во вполне благополучной столице он чувствовал себя не всегда уютно, то что сказать о замкнутых пространствах, вовсе чуждых не только поэтической, но хотя бы чуть чувствительной душе:

Когда забирали меня
И к Марсу везли на арбе,
Когда я свободу менял
На блеклую шкуру х/б,
Когда превращали в раба,
Совали в лицо автомат
И делала власть из ребра
Народного
Серых солдат…
(«Из армейской тетради»)

Но (почти рефрен всей Жениной жизни, в том числе и поэтической):

Я выпадаю из обоймы вновь…

Ибо он еще тогда, давно, в начале семидесятых понял главное для себя:

Не нужен от Камчатки - до Москвы,
Неприменим и неуместен в хоре
За то, что не желаю быть как вы,
Но не могу - как ветер или море…

Но если и не выходило быть как ветру или морю (простим ему эту романтическую красивость), то оставалась вокруг огромная, просторная и по-своему вольная страна, в соавторстве с которой и возник поэтический цикл "Всесоюзная география", где буквально по одному четверостишию уже угадывается, зримо возникает образ городов и мест:

Покуда полз фуникулер,
С трудом одолевая выси,
Бурлил в котле окрестных гор
И глухо клокотал Тбилиси.
___________
Висит кинжальная звезда,
Протянешь - и поранишь руку…
Протяжно воют поезда,
Летящие по виадуку.
(«На Кавказе»)
____________
Верблюд и черная цистерна,
Стоящая наискосок…
Моя тоска почти безмерна:
Верблюд, цистерна да песок…
(«Туркменская зарисовка»)
_____________
Но есть непреклонный витой кипарис,
Что стал звездочетом у Бога,
И собственной жизни отвесный карниз,
И ночь у морского порога.
(«Ялта»)

Мне кажется, что Жене в последние годы и вправду было немного душно в Москве, новой и все менее знакомой. Ему куда-то хотелось. Куда? Наверное, этого он и сам не знал доподлинно. И, конечно же, не только как поэт, но и как всякий живой и разумный человек думал о смерти, о том, что будет за чертой:

И понимаю: больше никогда
Не насладиться, не опохмелиться,
Не распрощаться - ты попал в загон.
И нечем человеку расплатиться
За эту плоть, за молодость, за кон…
(«Кладбища, оснащенные гранитом…»)

И вроде бы во многих житейских смыслах было у него все хорошо: замечательные жена и дочь, уютный дом с собственными картинами на стенах, кабинетом со старым, едва ли не старинным письменным столом, друзья, которых он любил и которые любили его.
Женя умер во сне.
Всегда есть соблазн задним числом что то понять, объяснить. Смерть ведь не бывает случайной. По крайней мере, в это хочется верить.
Свой последний прижизненный сборник Женя назвал «Лицом к погоне» - по строчке из «Баллады о беглеце», написанной в семидесятом - Жене тогда было чуть больше двадцати:

Мужчина рухнул на настил,
Вдохнул дыхание норд-веста
И понял, что остаток сил
Истрачен в суматохе бегства.
И, разворачивая грудь,
Безропотный, как вол в загоне,
Он двинулся в обратный путь -
Лицом к погоне…

«Мир ловил меня, да не поймал», - написано на могиле Григория Сковороды. Не поймал этот мир и Евгения Блажеевского. Как не отпустил его и XX век.
Но ведь еще в молодости написал Женя свое «Возвращение». Пусть вроде бы и по иному поводу. Но как знать?

Я вернусь в ноябре, когда будет ледок на воде,
Постою у ворот у Никитских, сутулясь в тумане,
Подожду у «Повторного» фильма повторного, где
Моя юность, возможно, пройдет на холодном экране.

Я вернусь в ноябре, подавившись тоской, как куском,
Но сеанса не будет и юности я не угоден.
Только клочья тумана на мокром бульваре Тверском,
Только желтый сквозняк - из пустых подворотен…


  • 1
Спасибо!
Жаль, что не знала стихов раньше.

Игорь, дорогой, великое спасибо Вам за Евгения, за этот пост, за еще одну встречу с удивительной, чистейшей поэзией. Стихи Жени Блажеевского знаю давно и люблю. Низко кланяюсь Вам.

Спасибо. Думаю, Женя рад. Я, кстати, без дураков это говорю.

Хорошо, когда человека вот так вспоминают, не переставая говорить с ним, не отпуская его далеко. Хорошие стихи и лицо хорошее у Вашего друга.

Спасиибо. Мне его, правда, очень не хватает в этой жизни. Но ведь все там будем.

Да, все там будем. Иногда осознаешь это настолько ясно, что хочется вдруг совсем иначе зажить, что-то совершить живое, очень посюстороннее... И о тех, кого уже нет в твоей жизни думаешь не реже, чем о тех, кто еще вместе с тобой здесь и в какой-то миг понимаешь, что разницы между этим думаньем нет никакой - и те, кто по эту сторону и те, кто по ту - для тебя одинаково важны, ибо не может уже не быть того, кто был однажды...просто с ним диалог иной.

Совсем иначе - не получится. Хотя бы часть заповедй соблюдать. А главное, это - любовь. И туда и здесь. И не для кого-то - а для себя.

  • 1